Алемдар Караманов: Рассказ о детстве и юности композитора

Алемдар Караманов
Алемдар Караманов
…Назвали мальчика, по желанию отца, Алемдар, что в переводе с арабского значит «впереди несущий знамя»…

Работу мне пришлось оставить, она была далеко от дома, но очень печально для меня было еще то, что я должна была оставить учебу в музыкальном училище: малыш совершенно не выносил звуков музыки. Я начинала заниматься, а он — плакать. Плакал до истерики. Ради него пришлось надолго для себя закрыть крышку рояля.

Вскоре у меня родилась дочь, потом еще сын, и самой мне стало не до музыки. Но обидная мысль, что мой старший сын еще в младенчестве отверг музыку, мучила меня. Я очень любила музыку и всегда мечтала, что именно он станет музыкантом. И вдруг такой удар.

В дошкольные годы мне мало приходилось видеть моих детей днем: утром уходили в детсад, а с работы я возвращалась в одиннадцать вечера, и дети уже спали.

Но выходной у пас был общий. И вот однажды, сама не знаю почему, я открыла рояль и заиграла романс Шуберта «Песпь моя летит с мольбою тихо в час ночной». Дети были заняты игрой в соседней комнате. Я ц£ пела, играла романс без слов. Когда закапчивала второй куплет, чье-то легкое прикосновение заставило меня обернуться. Это был Алемдар.

— Что ты играешь, мама? — спросил он,

— Тебе нравится?

— Да. В детском саду так не играют.

— А ты хочешь научиться сам это играть?

— Да.

Для меня это было второе его рождение. Я засуетилась, заспешила, боясь потерять эту добрую минуту, быстро подмостила на стул подушку, а под ноги скамеечку — усадила мальчика за рояль. Отыскав «Школу для начинающих», приступила к первому уроку. Я делилась с ним своими знаниями, как умела. Алемдар оказался очень понятливым,, быстро все запоминал и за два-три урока уже изучил скрипичный ключ, а басовый, мне кажется, он как-то постиг сам.

Занимались мы каждый день утром до детского сада. Оп никогда не ленился и не уставал заниматься. В выходной день мы часто с ним сидели за роялем по два-три часа.

Когда Алемдару исполнилось 7 лет, я повела его в детскую музыкальную школу при музучилище. В это время там шло прослушивание и набор учеников. В классе находились Ева Павловна Сеферова, преподаватель музучилища по классу рояля, и Иван Иванович Чернов, профессор теории музыки. Алемдар уже хорошо играл на рояле для первого класса, но его никто не попросил что-либо исполнить. Иван Иванович постучал карандашом по роялю и сказал: «Повтори!» Он проделал это несколько раз в разных сложных сочетаниях. Алемдар четко и правильно повторил.

— У меня все,— сказал Иван Иванович и, опустив руки па клавиши, взял аккорд. Ева Павловна в это время подозвала к себе Алемдара,

— До — ми — соль — до,— сказал Алемдар, подходя к пей.

— Что? — засмеялась Ева Павловна.

— О, да у него абсолютный слух! — воскликнул Ивап Иванович,— Это же он мой аккорд называет! А ну, иди сюда, мальчик. Стань ко мне спиной. Я буду брать аккорды, а ты мне их называй.

Алемдар быстро, без ошибки перечислял все звуки аккордов.

Ева Павловна Сеферова преподавала в музучилище, но некоторых одаренных учеников детской музшколы брала к себе в класс. Алемдар оказался в ее классе.

Это была осень страшного 1941 года. Немцы наступали, наступал голод и холод. Муж ушел на фронт в первые дни войны. Домой од не вернулся.

Я осталась одна. На руках было трое маленьких детей, парализованный старый отец и старая мать. Эвакуироваться с такой семьей я не могла. Решила остаться — или пережить, или умереть, по всем вместе.

Работала в библиотеке Дома учителя. В здании находились советские войска. Однажды ко мне зашел комиссар и сказал: «Закрывайте библиотеку п больше не приходите». Я поняла, что означали его слова. Через два дня немцы были в Симферополе…

Но даже в тяжелейших условиях оккупации запятия музыкой не прекращались. Я упорно и настойчиво водила па уроки сына. Соседи по дому удивлялись мне, некоторые осуждали, считали, что нас все равно ждет смерть и что я напрасно мучаю себя и ребенка. Но я считала: нельзя упускать время.

Однажды, придя с урока, Алемдар сел за стол и чем-то долго занимался.

— Мама,— позвал он меня,— иди сюда.— Перед ним на столе лежал клочок бумаги. Неровные, с неправильными промежутками строчки изображали пять нотных линий. В начале первой строчки стоял скрипичный ключ, нарисованный задом наперед, на второй стоял басовый, довольно правильно изображенный. Дальше шли ноты — половинки, четверти и даже восьмые, паузы тоже занимали какое-то свое место. Большинство нот имело очень странное положение хвостиков, и все было, конечно, по-детски неумело.

— Что это, Алемдар?

— Вот, я сочинил.

Я недоверчиво, с удивлением смотрела на его первое сочинение.

— Ну что же, сыграй! — сказала я.

Но написанная им музыка оказалась для него трудной, и он не мог ее сыграть. И тогда я решила познакомить с творчеством Алемдара Еву Павловну. Она одобрила, похвалила, указала на неправильности, сказала, чтобы он обязательно написал еще что-нибудь.

В те дни бумаги не было, ни нотной, никакой. Ева Павловна, где могла, доставала ее, а я линовала. Алемдар каждый раз радовался, видя налинованные разноцветные клочки, на которых все же можно было писать свои сочинения.

Однажды Ева Павловна подарила ему чистый лист настоящей нотной бумаги. Он страшно был рад и просто бегом мчался домой с урока.

— Алемдар,— спросила я,— отчего ты так бежишь?

— Я спешу, чтобы скорей записать музыку.

— Пропой ее мне,— попросила я. Он остановился, удивленно поглядел на меня.

— Как же я могу ее тебе пропеть? — воскликнул мальчик.— У меня в голове звучит оркестр. Как я могу тебе что-то пропеть!

Писал он сложно для своего возраста, не имея представления о правилах композиции, писал так, как музыка звучала у него в голове. Эти музыкальные фразы он не мог еще играть сам.

Наступила весна 1944 года. Фашистов прогнали из Симферополя. Война уходила от нас все дальше и дальше, и жизнь в городе понемногу налаживалась.

Мой сын учился уже в 3-м классе музыкальной школы. Одновременно Алемдару разрешили посещать уроки по гармонии со студентами первого курса музучилища. Он делал успехи по фортепьяно, но остальные занятия его не очень интересовали. Он стал реже и реже сочинять сам. Меня очень огорчало это. Мне казалось, что композиторское дарование постепенно покидает его.

В то трудное время я старалась внести в нашу жизнь светлые минуты. Отмечали, как могли, праздники: Октябрьскую революцию, Первомай, Новый год, а также дни рождения каждого члена семьи.

На этот раз, 19 октября, был день моего рождения. Моя дочь Севиль где-то у подруг достала розы и поднесла мне чудесный букет из красных, белых и розовых дивно пахнувших роз. Младший сын Сашенька поздравил меня, поцеловал и подарил нарисованную им самим картинку с надписью: «Мама».

Алемдар подошел, поздравил и, очень смущаясь, сказал: «Вот я написал. Посвятил тебе. Сыграй. Мне кажется, это хорошо».

Он подал мне лист нотной бумаги. «Моя тайна»,— было заглавие, потом сбоку приписано: «Посвящаю маме».

— Почему же «тайна»? — удивилась я. Он всегда давал название своим сочинениям, но… «Моя тайна»?

— Потому, что это секрет. Я очень люблю тебя,— пояснил Алемдар шепотом, прижавшись ко мне.

В одном из первых послевоенных номеров газеты «Красный Крым», издаваемой в Симферополе, появилось стихотворение;

Тяжелым снарядом расщепленный тополь лежит в придорожной пыли. Любимый наш город, родной Севастополь, Ты ждал нас, и вот мы пришли.

Было несколько куплетов, по я помню только начало. Чьи слова — тоже не помню. Алемдар написал на них музыку. Ни петь, ни играть свое произведение он не мог. На концерте исполняли другие, а маленький композитор стоял сбоку от сцепы, нервно подергивая левой частью лица и шеи. Ему тогда было 10 лет. Это сочинение утеряно.

В первый год после освобождения от фашистов на концерте-экзамене он блестяще исполнил программу-максимум, и педагоги отметили его незаурядное музыкальное дарование. Педагогический совет постановил: освободить Алемдара от платы за обучение в детской музыкальной школе; зачислить его на стипендию как студента первого курса училища; дать ему хлебную карточку и паек студента первого курса.

Какая это была большая помощь для семьи!

Было очень трудное время. Не было ни одежды, ни достаточного количества еды. Зима выпала очень холодная. Одев Алемдара в бабушкино пальто (своего у него не было) и закутав голову своим платком (шапки тоже не было), я вела его на урок.

Многие знали мое бедственное положение. Часто, пока мы ждали своей очереди на урок, педагоги угощали Алемдара то булочкой, то бутербродом. В те тяжелые для всей нашей страны дни я встречала много хороших, добрых людей, помогавших мле. Это были педагоги музучилища, педагоги общеобразовательной школы, где учились мои дети, мой профсоюз. Я теперь, к сожалению, не могу припомнить их имена и фамилии, но их добрые дела остались в моей памяти.

Спасибо им.

Алемдар не сочинял довольно длительное время, и я примирилась с мыслью, что он будет только пианистом. Но я ошибалась. Только позже я поняла, что в его детской голове слагались новые, более сложные формы музыки.

Однажды я застала его над сонатинами Моцарта, Кулау.

— Мама,— сказал он,— посмотри, как строятся сонатины. Видишь, все одинаково: аллегро, адажио, финал. Надо взять главную тему, йотом делать разработку. Побочная тема… Я никак не мог попять, а это просто. Ведь правда?

В те времена Алемдару редко приходилось слышать музыку. Радиоприемники были дороги, я не могла купить. Провести трансляцию — тоже было недешево. Музыку он слышал только ту, что играл сам, и на школьных концертах, когда играли другие.

Очень любил Бетховена, Моцарта. Музыка не мешала ему быть помощником мне в доме. Я берегла его руки, но пилить дрова, копать огород больше было не с кем. Этот худенький десятилетний мальчик справлялся с работой охотно и лучше меня.

Как-то раз я повела детей в кукольный театр. Тогда это был очень скромный театр. Представления шли поверх ширм, и куклы были маленькие. Алемдару очень поправилось представление. ,

Он набрал глины, слепил головы, раскрасил их, вместо волос наклеил шерсть. Загородил куском материи нижнюю часть открытой двери и стал показывать представления — разные сказки. За всех кукол говорил сам.

Тогда не было телевизоров, кино, театры находились далеко, и детей не всегда туда пускали, поэтому малыши охотно посещали театр Алемдара. Он не ленился писать огромные афиши, приглашая на представления. Афиши вывешивал у нас в окне.

Алемдар не любил бесцельно шалить, бегать, драться. Его время всегда было заполнено чем-то интересным. Очень любил читать: приключения, фантастику, сказки. За интересной книжкой мог не спать всю ночь.

Несмотря на трудности, наша семья была очень дружная, трудолюбивая. Я работала заведующей библиотекой, и у меня был ненормированный рабочий день: уходила в девять утра и возвращалась в десятом часу вечера. Многие заботы пришлось взять на себя моей маленькой дочери Севиль. Она строго требовала от братьев выполнения уроков, постоянпой помощи бабушке по дому, учила бережливости, вежливости. Все хорошее, что понесли мальчики с собою в жизнь, было привито им сестрой.

Алемдара в семье любили все. Возможно, за его интересные затеи, возможно, за его доброту и отзывчивость, возможно, за то, что очень любил всех нас. Я не помню ни одного случая ссоры, брани, драки между моими детьми.

Как-то в Симферополь приехал на гастроли Саратовский оперный театр. Мне очень хотелось повести Алемдара послушать оперу. Я достала билеты на «Аиду» Дж. Верди. На спектакле Алемдар сидел, как зачарованный. Сердился, что были антракты — так не терпелось ему видеть продолжение спектакля.

Когда мы шли домой, спросила:

— Понравилось тебе?

— Очень! — с восхищением воскликнул Алемдар.— Только жаль, что они пели, лучше бы говорили, а то ничего не понять.

О музыке — ни слова. Будто он ее не слышал.

Начался 1949/50 учебный год. Алемдара зачислили на первый курс музыкального училища. В годы учебы он всегда был окружен любовью и дружбой сверстников, старших товарищей.

Успехи по музыке у Алемдара по-прежнему были хорошие. У него была отличная память: прочитав один-два раза текст прозы в полстраницы, он мог повторить его дословно. Музыкальная память тоже была изумительная. Сонату Бетховена «Аппассионату» он, прослушав по радио на улице, стал играть по памяти. К сожалению, он мало сидел за роялем, не добивался «бисерной» техники, по умел вложить в исполняемое произведение глубокое понимание музыкальной мысли. К сочинению музыки он, как мне казалось, охладел. Иногда я напоминала ему об этом, ответ всегда был уклончивый, вроде: «Мне надо еще многому научиться, чтобы уметь писать».

Алемдар спова занялся театром, теперь не кукольным, а с живыми действующими лицами. Большой помощницей в этом была ему сестра Севиль. Она подбирала пьесы и актеров. Алемдара увлекало главным образом оформление спектаклей: писание декораций, световые эффекты. Одну из наших комнат делили на сцену и зрительный зал. Алемдар устроил из простынь раздвигающийся занавес. Бабушкина кровать отодвигалась к стене напротив сцепы, на нее усаживали публику…

Сверстники моих детей, будучи уже взрослыми, с теплым чувством вспоминают этот театр, который так хорошо организовал их свободное время, наполнил радостными заботами о костюмах, о бутафории, о том, чтобы хорошо представить пьесу.

Прошел учебный год. Алемдар перешел на второй курс. Сочинений больше не было. Ему исполнилось 16 лет. Худой высокий мальчик. По-прежнему первый помощник в доме по хозяйству. Год проходит без особых эпизодов. Учится на стипендию, это значит — нет троек. Перешел на третий курс. Сочинений нет.

Может быть, стал скрытен? Пишет и не показывает? Не знаю.

В Саратове был конкурс лучших исполнителей музучилищ. Алемдара включили в конкурс. Для пего это было необычайное происшествие — летели на конкурс самолетом. Первый раз в жизни оторваться от земли — такое даже не могло приспиться!

На конкурсе оп получил высшую оценку.

Однажды Алемдар с радостью сообщил, что ему предлагают ехать в Евпаторию с театром. Надо было на рояле провести музыкальное оформление спектакля. Шла пьеса «У черного озера». Музыку к ней написал композитор, оп же дирижер театра Розентур. Когда Алемдар пришел к театру, от которого было назначено отправление автобуса, артисты покосились на худощавого юношу, своим внешним видом не внушавшего им доверия.

«Провалит нам пьесу,— шел между ними ропот.— Вез репетиции! Кто знает, что он там умеет играть? И кто это только выдумал — взять мальчишку на такое ответственное дело?»

В театре администратор показал Алемдару рояль, вручил ему йоты и строжайше предупредил, чтобы ноты не потерялись и были возвращены ему в руки после спектакля. Алемдар просмотрел ноты, кое-что проиграл и не нашел в них ничего трудного. Первое действие ноты стояли перед ним на рояле. В антракте он попес их администратору.

— Возьмите, пожалуйста,— сказал он.

— Но спектакль ведь еще не окончен,— удивился администратор.

— Ничего,— ответил Алемдар.— Я все уже помню. А ноты боюсь потерять. Возьмите, пожалуйста.

Спектакль прошел хорошо. Артисты остались довольны музыкантом.

Утром, когда композитор Розентур встретился с Алемдаром, он, смеясь, сказал: «Что же, пам придется платить тебе авторские? Говорят, ты отложил мою музыку и играл свою?»

С тех пор Алемдар часто ездил с театром.

Запомнился мне один разговор с Алемдаром. Я наводила порядок в шкафу с нотами. С грустью взяла папку с его детскими сочинениями.

— Как жаль,— сказала я,— что ты оставил сочинения.

— Я не оставил,— ответил Алемдар.

— Как же не оставил? Где же они?

Алемдар долго смотрел па меня. Наконец ответил:

— Мама, мне иногда кажется, что я какой-то большой инструмент, даже не рояль, а что-то очепь большое. Когда я вижу море, горы или лес, или ночное звездное небо, это меня так волнует своей красотой, что инструмент начинает звучать. Звучит музыка, звучит оркестр, оркестр звучит у меня в голове, в сердце, во всем моем существе, но я не могу это записать, мама, я очень малограмотный.

Просмотров: 1,162

Вас также может заинтересовать:

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *

*
*