Малоизвестные рассказы И.С. Шмелева, напечатанные в газете «Южные ведомости» в 1920 году. Рассказ И.С. Шмелева «Телячьи мозги» 24 мая (6 июня) 1920 г. Каждый вечер учитель Сучков ходил за молоком в слободку, и всякий раз, шагая в пыли, высчитывал: - На двадцать рублей дешевле, чем с других. Итого за месяц, за полторы бутылки, девятьсот! Эта сумма поражала его, и он вспомнил былое, когда покупал три бутылки, ел по воскресеньям баранину и даже выписывал газету. - Мы тонем! - говорил он в воздух. - Представители духа, мы сходим на нет. На смену идут вот эти! Он смотрел на домишки с садиками. В вони жарившихся на солнце отбросов и куч навоза жили «утрудящие», как называл он их в раздражении, - дрогали, молочницы, огородники, перекупщики мелочишек, сапожники, прачки. Когда-то он называл их с сладкою дрожью в сердце чудесным словом - народ. Шел и припоминал: - Прачка Марья. Купила корову за сто тысяч! Откуда сие? Сапожник Огурец дерет за сапоги по пятнадцать тысяч и пьет винцо по триста рублей. Свинью продал за 60 тысяч! Лукерья-поденщица каждый день продает яиц на тысячу! А мы гибнем. Я вот хожу за две версты на поклон к своей бывшей кухарке, которую жена выучила читать. Учу их ребят. Они знают, как я живу, и все же считают меня буржуем. И вот итог всех усилий. Торжествуют низменные инстинкты... А революция духа где?! - восклицал Сучков, смотря на свиней, сладко чавкавших у корыта во дворике. - У меня болит печень, я нищий, четверо душ на шее, а этим...все равно. Они заплывают салом и считают на миллионы. Проходя мимо двора печника Кривого, Сучков почувствовал злобу. - Когда-то кричал на митингах, что буржуев надо «снизить за кровососку», что надо жить братьями, а сам теперь первый винтит цены за молоко на базаре. А с него, с учителя его сопляка-мальчишки, потребовал за прокат наседки тысячу! О род жестоковыйный! Им надо было только добраться! Раздражение накипало. Звонкое доенье коров во двориках, всплески пойла, кряканье уток, хрюканье, мычанье, - все эти звуки сытости и налаженной жизни, - раздражали. - Их только не трожь теперь. Многие сумели наворовать за смуту, поскулить за пустяк... теперь не трожь. И все-таки рычат на нас, потому что мы делаем непонятное им дело, еще донашиваем старые шляпы и держим в чистоте руки... И они все таковы! А верилось, что грядет новое и прекрасное. И почему же им быть иными? Для них по-прежнему не открыты тайники духа?! Мы голодали, сгорали, гибли... а они дорвались до тайников плоти и примутся обрастать салом. У меня на Пасху не было белого хлеба, а они пекли куличи... А я начинаю опускаться, разбираюсь в этой пошлости. . - поймал себя Сучков на горькой мысли о куличах - нет, надо быть выше. Я могу подыматься на вершины духа, где у них закружится голова. Если бы я со своими знаниями захотел отдаться тленному, этому грязному приобретательству... Опять он поймал себя, и ему стало стыдно. Дворик Анисьи Ивановны котлом кипел: жирно, как пилы, хрипели свиньи в хлеву, полоскались утки с утятами, гоготали гуси; уже выдоенные коровы облегченно поматывали хвостами, задумчиво пуская слюну на вороха свежей травы, как снежком посыпанной отрубями. Сладко пахло коровьей сытью, -потом и молоком; пара овец мэкали, тычась в грязный подол дородной Анисьи Ивановны. Сучков почувствовал, что он голоден, что может выпить весь этот сверкающий жбан-бидон, доверху налитый запенившимся молоком, и с завистью подумал: - Три коровы, три лошади, двадцать штук кур, свиньи, утки... да это же миллионы! Откуда сие? Мудрый Эдип, разреши. И в какие-нибудь два года! Кто-то обессилен, не иначе. Но кто? Многие и в том числе - я. Как помидор красная, Анисья Ивановна цедила молоко. - Проходите, Иван Степаныч, в дом. Мой чайком вас попоит из нового самовара. Давно, поди, чаю не пивали?... Сучков отказался, но тут сам Пармен, дюжий дрогаль, появился на пороге. - Господину пи...дагогу! Пожалте-с...окажите внимание. Да нет-с, вы нас не по молочку-с знайте, а как настояще стоющих. Да буде куражиться, самделе! Я веселый нонче, иди... - ухватил он Сучкова под лопатки и потянул к себе. Пахло от него крепкой мадерой. Сучков не сопротивлялся. В выбеленной горнице пахло жареным салом и сдобным. На столе сиял никелированный самовар-дыня. Сучков поглядел на стол, на скатерть в желтых букетах-разводах, и зарябило в глазах. Стояла огромная миска политого сметаной творога, где увяз кусище сдобного шафранного пирога; белела грудка яиц; матово желтел залитый жиром телячий студень... - Ешь-пей, Иван Степаныч! - хлопнул по столу веселый Пармен. - Пируй без внимания. Во как живу теперь. Где это видано? Телятина нонче за семьсот, а у меня без внимания. На кой они мне, бумажки?! Сам пошамаю. Машка, ташши мозги телячьи! Да яичком залей, дура! Да кулича авчерашняго спроси. Учителя своего угощай. Покрасневшая Машка кинулась. - Корзинами деньги эти вожу. Вот самовар генеральский за восемь тыщ укупил, а ему настоящая-то цена... двадцать пять! Завтра зеркальную трюму у Губкиной барыни с дачи прихвачу за пятерку... Не зевай! Потому им не выдержать положения рубля финансов. Молочко-то поет! На сто двадцать взвинтили. Вот и прикинь: Анисья моя ежедень восемьдесят кружек надаивает. Четвертого коня покупаю за сто за пятьдесят. Что ни день я с их боле десяти тыщ... Сдавай позиции! Потому народ пошел...вдрызг все, забирай не зевай. Ну, а как ты учитель, с тебя семь красных за молочко. А с этих чертей -винти. Вертись-шевелись, на наше вышло. Вот тебе и мозги телячьи...с яич-кём. Ешь без внимания! Где ты их найдешь? Силов нету на их... боле тыщи... Сучков не мог отказаться. Давно-давно не видал он такого обилия. Он съел все, что черпнул ему Пармен вилкой и пальцами в дегте, выпил мадеры и спросил,поперхнувшись: - А бедному люду как? - Это кому жа? А, фабришные... рабочие? А набавляй, крути! Финансовая такая машина... Бастуй, набавляй?! Я другой хвастон торгую... А ты чего это так? Ты с маслицем. Хоть за две тыщи угнали, а мне без внимания, мажь. Да ты мозгов-то телячьих приложи во как я... Сыть! Умней будешь. А Машку учи пуще всего арихметике и в гости ко мне ходи... я без внимания, чего хошь. Хошь, утиных яиц дам на выводок? С утятами будешь... сала натопишь... Вот она революция-то! Господь-то как определил! а?! Какое опровержение! Вот тебе сахару... цельный кусок. Можно и внакладку, как вы привышныи... сахару поди давно не видал? а? не в силах теперя? - Не в силах...- нахмурился Сучков. - Мне пора. - Погоди, молочко не готово. Правда-то как сказалась! Как мы, утрудя-щие... ха! Вот они, мозги-то, что исделали! -хлопнул Пармен себя по потному лбищу. - Они там гвоздили, а ты поддакивай. Вот и живем господами. За наши труды. Потому революция эта...по справедливости. Удумано мудро. Дай Бог здоровья. Ешь, я без внимания. Куличик возьми, да мажь, мажь его полютее, во как! Не в силах ты на масло. - Ну, а рабочим как? - поперхнулся Сучков. - А ну их... лодыри! Трудись - обзаводись! Заганули им загадку...ха! Вертись теперя. С мозгами теперь быть нада. Кто с мозгами - выдержится. А с мозгами кто? Утрудящие! С нас примеряй! Намедни меня остановили с заводу...Мы - говорят, теперь, вас, новых буржуев, трясти будем! Потряси-поди. Я тебе сам глотку переем! Я тебе не барин, штанов не скину. Примеряй с меня, коня заводи, корову, торгуй, крутись! Спикуляция! Вас благодарить надо, как вы нам глаза открыли. Я тебя помню, как ты на собраниях про нас говорил. Образовали...Потому и угощаю... Сучков оставил кулич и выпучил глаза. - а чего? Да мы все одинаки! Дай каждому рабочему человеку корову, лошадь, ну ежели не пропьет - в рост пойдет, сыт будет, как я вот. Самое главное - право имущество! Все до себя, боле ничего. Вы там можете говорить, а мы... Клади прямо внакладку. А Машку арихметику спрашивай. Принесла Анисья Ивановна молоко. - Посчитаю с тебя по восемьдесят, как раньше. - По семьдесят брали... но все равно. - Брали, а теперь молочко поет...-сказал дрогаль. - Дают, друг! Дают! До тыщи догоним - дадут! Бастуй, наверстывай! Совместно. Ты на меня, я на тебя ...жись. Потому - мировой оборот капиталов. Только держись. Просвещение, все мозги открылись! - Страшная жизнь теперь...- как во сне отозвался Сучков. - Ничего не страшная! Не пужайся и все. Спроси ее, когда лучше было? - Слава тебе, Господи! - сказала Анисья Ивановна. - Деньги теперь корзинами возим. Намедни захотелось мне варенья... абрикоснаго... пять фунтов Пармен купил... - Боле семи «колокольчиков» кинул. -А плевать! На арихметику налегай, Машка! Ато есть ученые, которые звезды знают... Это ни к чему. - А чесунча у Марьи Ивановны все лежит? - Продали, на муку выменяли...- сказал Сучков, поднимаясь. - Ишь какие, и не сказали. А мы вам молочко-то как считаем! - попеняла Анисья Ивановна. - Я... я завтра уплачу вам... все! - глухо сказал Сучков. - Да мы ничего... и погодим... У Марьи Ивановны ситчик еще есть... шашечками... Ситчиком отдадите... Идя домой, Сучков смотрел на проступавшие звезды, и ему хотелось жить на другой земле, где не было бы ни дрогалей, ни революций, ни слов прекрасных. Были бы одни цветы и звезды. А это все... это все надо огнем, огнем... Огонь все очищает! Совершенно нового человека надо. Но его нет и никогда не будет. Это он прочитал по звездам. Это он уже давно знал, узнал. Дома встретили его дети криком: - Молочко! молочко! Сучков поставил бутылки, стукнул ими - и крикнул жене: - Мне не оставляйте. Я поужинал. Где это ты поужинал? - удивилась жена. - У дрогаля. Телячьи мозги ел. - Ишь ты, какой счастливый! Лит.: Алушта. Ив. Шмелев. Южные ведомости. - 1920. - 24 мая (6 июня). - № 110.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*
*