28 января (10 февраля) 1920 г. Взаимоотношения наши с союзниками России по германской войне, с державами «Антанты» - больной и сложный вопрос. Так много накопилось за два года революции взаимного непонимания, обид, ложных шагов, всяческих недоразумений. Мы часто склонны были приписывать это тому, что на Западе «мало знают» о внутренней жизни нашей страны и о последовательном ходе нашей революции. Разумеется, такое утверждение было бы ошибочно. Дело не в том, что на Западе «мало знают» о нашей жизни, а в том, что мало хотят о ней знать. Если бы хотели - материалов можно бы собрать, конечно, достаточно. Недавно полученные в Симферополе четыре томика сочинения Анэ"1 (Claude Anet. La revolution russe. 4 vol. Paris Payot, 1917 -1919) доказывают, что во французской печати можно найти довольно точное изображение наших событий. Книжка Анэ о русской революции составилась, главным образом, из корреспонденций, посылавшихся автором в «Petit Journal» с начала революции до середины 1918 г. Корреспонденции легко и талантливо написаны и в общем дают правдивую и яркую картину русской смуты. Картина эта, конечно, не нова для тех, кто сам был свидетелем описываемых событий, но она приобретает особенный интерес именно потому, что написана иностранцем. Впечатления стороннего наблюдателя часто уясняют многое лучше, чем оно самому представляется. Анэ хорошо осведомлен и за немногими исключениями сравнительно хорошо умеет разбираться в явлениях русской действительности. Четыре томика сочинения Анэ идут один за другим в хронологическом порядке. Первый заключает в себе впечатления автора «в Петрограде и армиях» с начала революции по май 1917 г. День за днем описываются настроения Петрограда (главным образом, уличной толпы), начиная с 23 февраля ст.ст. Любопытно отношение француза к пулеметной стрельбе с крыш по революционным солдатам и рабочим. Эта стрельба в течение нескольких дней поддерживалась, как говорили, остатками полиции. Известие об этом, проверенное самим Анэ, вызывает в авторе чувства изумления перед верностью своему долгу царской полиции. «В трагический час русской жизни, когда великие князья, высокие сановники, генералы склоняются перед нарождающейся властью и забывают присягу, данную императору, вот одни только городовые («des garodovo'i's»), в темной душе которых сохранилось чувство долга». Бродя по петроградским улицам, приглядываясь и прислушиваясь ко всему, что происходило, Анэ не сразу мог узнать «напев, который толпа беспрестанно повторяет, печальный напев, без выражения, монотонный, без ритма». С трудом догадался он, что это марсельеза. «Что сделал русский народ и бабы («les babas») из нашей свирепой песни революционных войн? Где призывы этой песни, ее огонь, желание победы? Эту песнь здесь переделали в сумрачную жалобную литанию... Перемена ритма песни нечто весьма характерное для русских. Это печальный народ и он создал печальную марсельезу». Вопрос, наиболее волнующий Анэ во всей русской революции, это, разумеется, вопрос о готовности и желании России продолжать войну с Германией. С этой точки зрения рассматривает он перипетии внутренней политики России, раздор между Временным правительством и Советом рабочих депутатов, приказ № 1 и разложение русской армии и пр. Для Анэ, в сущности, ясно, что революция покончила с войной, и мир неизбежен. Но тут, как видно, и начинается неискренняя дипломатия Франции и прочих держав Согласия. Поддерживается фикция, что обе половины русского общества, и буржуазия, и «революционная демократия» желают продолжения войны, за исключением одних только максималистов (Ленина и Троцкого). Приезжают французские социалисты, Альберт Тома. Поддерживая фикцию и соблюдая аппарансы, они топят умеренную часть правительства и выдвигают «объединителя» революционных стремлений - Керенского43. Анэ, видимо, обязан подчиняться директивам Альберта Тома. И он подчиняется и пишет восторженную характеристику Керенского. «Личность Керенского растет с каждым днем. Это человек, которого революция выдвинула из ряда прочих». «Благородная натура, Керенский связал свое имя с первой реформой уголовного кодекса: отменою смертной казни. И мы будем иметь революцию без гильотины». Керенский, речами пробуждающий солдат к наступлению, напоминает французскому корреспонденту героев классической древности. Второй томик книжки Анэ сплошь почти посвящен Керенскому. Этот томик издан уже после большевистского переворота. Ставка союзной дипломатии на русскую «революционную демократию» была бита. Аппарансы можно было отбросить. Дипломатические фикции уже не стесняли Анэ. И предисловие ко второму томику безжалостно развенчивает недавнего героя. Керенский, по дополнительным откровенным признаниям Анэ, вовсе не государственный человек. «Превосходный оратор, больше ничего». Керенский - типичный русский революционер, человек слова, а не дела, не знающий людей, наивный. Поэтому он никуда не годный правитель. «Первым актом Керенского у власти была отмена смертной казни: это в разгар войны и тогда, когда солдаты начали убивать своих офицеров». По части устроения финансов, аппарата власти, администрации, полиции, Керенский - ничтожество. «Я ищу за шесть месяцев царствования Керенского хоть один акт власти: я не нахожу ни одного. Я нахожу только страстные речи, прокламации, обещания, угрозы. Он говорит и думает, что действует». «Керенский опьянен властью... Он потерял чувство реальности... Он живет в Зимнем Дворце. Он сидит на постели русских царей. Слишком много тщеславия»... Керенский - «болтливая и истеричная женщина, которая умеет только прыгать через веревочку, сохранять равновесие, притопывать ножкой и произносить звучные слова, лишенные смысла и никогда не сопровождаемые действиями». Не щадя Керенского, Анэ не щадит теперь и единомышленников Керенского - социалистов интернационалистического оттенка. По мнению Анэ, они также только говорят, а не действуют, говорят бесконечно, тягуче, выносят резолюции за резолюциями, повторяют одно и то же; по всякому поводу упоминается в их речах и резолюциях «кинжал, вонзенный в спину революции». Последней надеждою на спасение России, по мнению Анэ, был план Корнилова. Но Корнилов был предан Керенским по соображениям мелкого тщеславия и по трусости перед социалистическими Советами. Корниловское движение рассказано Анэ на основании записки самого генерала Корнилова. Записку эту Анэ получил лично от Корнилова в Быховской тюрьме, куда Анэ удалось пробраться. После ликвидации Корниловского движения уже не оставалось реальных сил для противодействия замыслам большевиков. В лице последних на место людей слова и фразы пришли люди дела. Это качество Анэ за большевиками признает всецело. Деятельности большевистского правительства с ноября 1917 по июнь 1918 г. (когда Анэ покинул пределы России), Анэ посвящает третий и четвертый томики своей книжки. Конечно, и здесь отношения с Германией привлекают наибольшее внимание Анэ. Третий томик рассказывает о подготовке Брестского мира. Четвертый касается самого мира. Большевистский режим Анэ описывает в мрачных красках. «Всякий, кто жил в России в царствование максималистов, вынес впечатление кошмара. Лишь несколько упрямых идеологов и мистиков могли радоваться «великому дню» (большевистского переворота 25 октября 1917 г.), когда новый порядок должен был воцариться над миром. Но мы, беспристрастные и беспартийные свидетели, видели, что вместе с революцией Россия исчезла как великая держава. Враг навязал самый унизительный и ужасный мирный трактат стране, которая еще вчера считала 12 миллионов солдат под ружьем... Внутри - анархия и разрушение, полная анархия, какую только русские способны создать, и совершенное разрушение, которому подверглись и государство, и частные лица...» «Что оставит максимализм позади себя? Несчетные разрушения, и, что еще хуже, глубокую деморализацию. Народ разучился работать и забыл все, что знал прежде о порядке и законности. Никакой режим не сможет сразу вернуть его к нормальной жизни». Ленин обещал русскому народу мир, хлеб и землю, но не дал ни того, ни другого, ни третьего. «В самые смутные времена своей истории Россия никогда не знала более кровавого времени, чем царство большевиков». Какие предвидения делает Анэ для будущего России? У него не раз прорывается презрение к слабой культурности русского народа, его пассивности, безразличию в отношении общих интересов, отсутствию патриотизма. Россия -царство слов «как-нибудь» и «ничего». Но Анэ чувствует, вместе с тем, громадные скрытые творческие силы в русском народе и верит в эти силы. «В мрачный час, когда я пишу эти строки (август 1918), я не отчаиваюсь в России. Я хочу верить, что она сумеет извлечь для себя урок из ужасного своего испытания. В этом юном народе заложены несчетные силы; в этой «широкой натуре» есть источники, кажущиеся неиссякаемыми. Мучениями приведенная от снов к действительности, Россия примется за ежедневные, суровые задачи, исполнение которых одно только поможет ей возобновить свое шествие к великому будущему, которого желают ей все ее друзья». Этими прекрасными словами Анэ я и закончу обзор его книги. Г. В-ій Таврический голос. - 1920. - 28 января (10 февраля). - № 147 (297)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*
*