Малоизвестные публикации М.К.Гудзия на страницах крымских газет 1919 - 1920 годов 31 января (13 февраля) 1919 г. Никогда в жизни русского интеллигентного общества любовь не занимала такого исключительного места в духовном строе личности, как это было у того поколения, которое вошло в жизнь в 30-е, 40-е годы прошедшего столетия. Не от одного лишь Лаврецкого мы могли бы услышать признание в том, что на женскую любовь ушли его лучшие годы: его сверстники и современники в большинстве должны были бы каяться-в-том же грехе, когда наступала пора подводить итоги тому, как прожита была жизнь и на что она была потрачена. И, может быть, эти итоги не были бы так безрадостны и порой так мучительны, если бы чувство глубоко и прочно захватывало душу, наполняло бы её до краев, если бы была сила укрепить и выхолить его и уберечь от слишком быстрого увядания. Проклятие человека 40-х годов не в том, что всю свою жизнь он наполнял любовью, а в том, что он больше силился это делать, чем успевал. С румянцем на щеках и с холодом в груди, как Бакунин, как Рудин, он любил прежде всего и больше всего самое любовь. Воображение кипело, фантазия увлекала, но в сердце было пусто и холодно, оттого что цельность натуры была нарушена и головная работа убивала душу живу и непосредственность здорового чувства. Культ любви, как чувства, очеловечивающего человека и его преобразующего, был воспринят у нас в качестве наследия немецкого романтизма, и семена его обильными всходами взошли в эту эпоху подлинного русского романтизма, запечатленного не столько в художественных достижениях, сколько в интимных настроениях и переживаниях, о которых мы судим по дневникам, переписке и воспоминаниям тех, кто этот романтизм творил. Переписка Белинского, Станкевича, Герцена, Огарева, хроника семейства Бакуниных-вот драгоценные материалы для романтического периода истории русской интеллигенции. Архив Н.П. Огарева в первой своей части (годы 1838-1865), опубликованный М. Гершензоном в 4-м томе «Русских Пропилей», новый вклад в изучение романтической настроенности поколения 40-х годов. Вместе с тем это незаменимые документы для характеристики личностей Огарева, И.А. Тучковой и частью Герцена и для понимания той сердечной драмы, какая создалась в жизни всех троих в результате ухода Тучковой от Огарева и сближения её с Герценом. Том почти целиком заполнен письмами Огарева и Тучковой друг к другу и к близким, письмами обоих к Герцену (писем самого Герцена тут нет) и дневниками Наталии Алексеевны (Тучковой). Всё наиболее интересное, что собрано в опубликованной части архива, повествует о любви, о её зарождении, расцвете и увядании, о новой страсти и о тех ранах душевных, какие принесла с собой эта страсть больше всего Наталии Алексеевне, но косвенно и Огареву. Чувства и взаимные отношения всех трех участников романа спутались и пересеклись так своеобразно, так непохоже на то, что бывает в обыденной жизни, что нужна была большая душевная работа и большое напряжение нравственных сил, чтобы осознать, что творилось в душе, разобраться в своих переживаниях и если не оправдать себя перед собой и близкими, то, по крайней мере, найти хоть слабую точку опоры и обрести силы для того, чтобы жить и чтобы уберечь себя от самопрезрения и самоосуждения. И как показательно для эпохи то, что наиболее тревожная, наиболее напряженная работа выпала на долю женщины, взвалившей на свои плечи такую тяжесть, что снести её оказалось выше человеческих сил! Ей суждены оказались и самые острые муки совести и самые тяжелые минуты раскаяния и горя об обманутом чувстве и утраченной вере. Её жажда самоочищения и духовного воскресения была много напряженнее и её отношение к чувству было много серьезнее и глубже, чем это было у Огарева, тем более у Герцена. Как ни обманула и ни потревожила её жизнь, душевной нетронутости и силы чувства у неё оказалось больше, чем у обоих её возлюбленных. Когда вникаешь во всю эту сложную драму, невольно приходят на память страницы Тургеневских романов и повестей с их коллизией сильного женского чувства и немощного, быстро выдыхающегося чувства мужского. В 1844 г. Огарев окончательно порывает со своей женой Марией Львовной, рожд. Рославлевой, женщиной экзальтированной и взбалмошной, а в 1846 г., возвратившись из-за границы в свою пензенскую деревню, он постепенно сближается с дочерью своего соседа А.А. Тучкова Наталией Алексеевной и в половине 1849 г. они сходятся как муж и жена, не венчаясь за невозможностью добиться от Марии Львовны согласия на развод. Она в ту пору совсем юная девушка, он же в середине своего жизненного пути, летами и душевным опытом значительно переросший свою подругу сердца. Но разницу лет покрывает общность настроения и духовное сродство. Влечение друг к другу воспринимается не столько как страсть и как любовный порыв, а скорее как жажда гармонического слияния двух существ, сходных по духу и идейному настроению. Цель и смысл такой любви - творчество идеальных духовных ценностей общими силами, рука об руку. «Пусть наш союз будет постоянной поддержкой в нашем обоюдном стремлении к идеалу, т.е. к совершенствованию», - восклицает Огарев, обращаясь к Наталии Алексеевне, тогда ещё его невесте. Любовь его настолько далека от обычной, земной человеческой любви, что в пору напряженнейших грез и меч-таний о том счастье, какое дает ему дорогая для него женщина, он пишет ей следующие строки: «Мы слишком хорошо понимаем вещи, чтобы нас что-ни-будь могло стеснять. Ведь я бы не заявлял никаких прав на вашу особу; вы были бы совсем свободны, только с вами был бы друг.(курсив Огарева. - Примеч. Н.К. Гудзия) А я! да мне ничего больше не надо. Любить я уже больше, верно, не буду. А случилось бы - я бы сказал - и только. А вы любили бы кого хотели. Ведь я вас так люблю, что мне ваше счастье дороже моего. Да ведь я и был бы счастлив, потому что ваша дружба - мое неотъемлемое достояние. Ergo мы были бы совершенно свободны». Если сопоставить эти строки с тем признанием, какое делает своей возлюбленной Огарев несколькими страницами выше, то мы в дальнейшем легче поймем те психологические основания, которые послужили причиной разрыва его связи-е-Наталией Алексеевной. Вот это признание: «А до сих пор я со всем запасом любви, который признаю в себе, не умел любить ни одной симпатичной женщины. Любил часто, не долго...» Обе эти цитаты подготавливают читателя к тому, что неизбежно должно было случиться в отношениях Огарева и Тучковой - мужское чувство сравнительно скоро исчерпало себя, притупилось и если не угасло, то померкло и поблекло; усталая и потрепанная жизнью душа, которая в юной девушке искала прежде всего Консуэлу-утешительницу, не сумела поддержать светильник любви, и он коптел и чуть светил, а не горел и не разгорался. А для цельной и не изжившей себя натуры Тучковой горение яркое и сильное было потребностью души и сердца. И эта неиссякаемая жажда большого и яркого чувства, и обида и горечь оттого, что мечты обманули, и что почти задаром принесена была жертва, - все это отдалило ее от первого спутника её жизни и сблизило - на её горе и несчастье - с Герценом. И ещё одно обстоятельство положило преграду между Огаревым и Наталией Алексеевной - это отсутствие у них детей, которых страстно хотела иметь она и о которых не хотел думать он, как о лишней помехе и тяжелом бремени. Со свойственными ей шероховатостями в орфографии, а иногда и в стиле, она пишет по этому поводу своей сестре Елене: «От чего не было между мной и человеком, которого я так страстно любила, того, что так неразрывно спаивает и продолжает какую-то серьезную любовь даже за гробом? Зачем я лишена была даже обоюдной улыбки счастья при мысли о возможности нового, великого в жизни, о том, что вносит такую радость в каждую семью?.. Я не знала этого счастья, но я безумно, в тайне думала об нем, желала узнать, выстрадать материнское чувство, я понимала, что во мне хватило бы с избытком силы, чтобы пережить порицанья посторонних, упреки близких, страданья, лишенья. Я помню, какой страх распространялся при одном помышлении и ... все боялись и он, (выделено в тексте. - С.Ф.) да, вот, где он нанес мне страшный удар, как ребенок, не ведая, что делает»... Письмо относится к концу 1856 г., и в нем Тучкова откровенно сознается, с надрывающей болью в душе, что и жизнь и любовь не удались, что и от той и от другой она ждала больше, что, наконец, самое сближение её - юной двадцатилетней девушки - с уставшим и от жизни и от любви тридцатипятилетним Огаревым было роковой ошибкой для обеих сторон, ошибкой, повлекшей за собой расплату и возмездие. Тут же первое боязливое и вымученное признание в любви к Герцену, которого теперь полюбила она «всеми силами измученной души». По ее же словам, он нравился ей до встречи с Огаревым, но тогда с ним была его Natalie, к которой Тучкова была привязана безгранично. В 1852 г. Natalie умирает, поручив своих детей духовной опеке любимой подруги - Н.А. Тучковой. Лит.: Проф. Н. Гудзий (Окончание следует) Южные ведомости. - 1919. - 31 января (13 февраля). - № 23

***

Что для вас хорошее жильё? Для меня – экологически чистое и уютное. Именно поэтому я предпочитаю строительство домов из деревянного бруса кирпичным домам или домам из блоков. Если есть желание, то всегда можно рассмотреть интересные предложения на dombr.ru. Строительство домов из бруса в Москве сегодня не новинка, наверное, многие уже начали думать, прежде всего, о своём здоровье, а потом уже обо всём остальном.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*
*