Малоизвестные публикации М.К.Гудзия на страницах крымских газет 1919 - 1920 годов 2 (15) февраля 1919 г. Неудовлетворенное материнское чувство нашло выход в заботах и сердечном участии к не своим детям и одновременно к тому, кто был отцом этих детей и к кому давно уже лежала ее душа. В нем она увидела больше, чем у Огарева, силы, больше смелости и воли к жизни. Любовь шла crescendo, но crescendo росли и страдания и муки глубоко потревоженной совести. Дневники Наталии Алексеевны, в которых она беспомощно мечется в лабиринте своей собственной души, мысленно обращаясь к исповеднице своего сердца - сестре Елене, яркий человеческий документ. В нем без утайки и без прикрас рассказано о том, как болезненно развивалась новая запретная любовь - страсть, не вытесняя вместе с тем и не всегда ослабляя старую любовь - привязанность. «По бессонным ночам, по вечным, тихим, тайным слезам» она чувствуем и знает, что Огарев не меньше дорог ей, чем прежде, что в отношениях к нему у нее много веры и преданности, но страсти нет, а воскресить ее произвольно нельзя, нет сил. Страсть ушла к другому, но этот другой, вскоре ставший отцом ее ребенка, ответил на ее сердечный порыв более холодно и сдержанно, чем этого хотело напряженное чувство Наталии Алексеевны. В итоге сознание, что и тут нет настоящей любви, а есть лишь дружба и какое-то снисхождение, а порой и равнодушие и непонимание: «Он не умеет любить, это вспышка, увлечение, это не та глубокая, чистая любовь, которая дает такую глубокую веру в человека - нет, нет, его любовь не есть тот ответ, о котором я думала, который мне снился, которого я даже видела сначала -все изменилось внутри нас, но сил нет, я себя больше не уважаю». Такие мысли приходят в голову Тучковой в самом начале романа и чем дальше, тем больше и сильнее в этих мыслях ей придется укрепляться. Бесконечное смирение и покорность судьбе - теперь ее удел. «Больше никаких требований, никаких оскорблений, буду тебя любить как умею, не думая о взаимности, да ее и не нужно, все вздор. Умела же я тебя прежде любить, не видя и во сне, чтобы ты когда-нибудь мог меня любить», - пишет она Герцену. Страдание тем сильнее надрывает душу, что нет сил, как следует, признаться Огареву в своей грешной страсти. Слабое утешение в том, что «ложь не всегда ложь, молчание не всегда утаивание», потому что все это «ведь пюбовь, ведь это страх нанести удар, перед которым невольно останавливаешься, которого чувствуешь, что нечем искупить» Но когда совесть перемогла страх и жалость и заставила сказать Огареву все, что было на сердце, и когда Огарев принял признание жены бесконечно деликатно и чутко, Наталии Алексеевне показалось, что она полюбила и поняла его еще больше прежнего, и что этим новым приливом любви она победит свою страсть к Герцену. Ей нужна была рука помощи, твердая и энергичная рука Огарева, чтобы очнуться от угара, в котором она потеряла голову. Но руки он ей не подал, жертвы не захотел и не принял. Отчего не захотел? Оттого ли, что у него самого не крепка была любовь к жене, или оттого, что свободу чувства он ставил превыше всего, превыше даже счастья и душевного спокойствия своего и своей жены? Для успокоения совести и самооправдания Огареву порой хотелось думать, что высокая гуманность и широкая терпимость к чувству некогда связанного с ним человека подсказали ему его отношение к жене и легкое согласие на разрыв, порой хотелось верить, что можно осуществить мечту о соединении всех троих в одну любовь, но в часы откровенного само анализа й строгого проникновения вглубь своей души он колебался и сомневался в нравственной высоте своих побуждений. В покаянном письме к Герцену, где он укоряет самого себя в том, что, благодаря своей пассивности, он невзначай внес в жизнь своего друга страсти и страдания, он ставит роковой вопрос: «Ну! а если, во время оно, мое согласие, мое благословение - только увенчало растущее равнодушие и усталь? Это странно. Ну? а если, увлечение, анализ и смутный эгоизм - все так хаотически уживалось вместе, что обусловило неразумный поступок, который в такую-то минуту кажется изящным, а в другую минуту заставляет спрашивать себя: да не из равнодушия ли я допустил все, не имел ли я темного чувства жажды личной свободы? И вдруг меня обдает ужасом. Что я - брежу, с ума схожу, или я был бессознательной смесью изящества с подлостью?» Вскоре после разрыва с Н. А. Тучковой у Огарева возникает связь, перешедшая потом в прочную привязанность, с кокоткой - некоей Мери, и эта связь, так скоро пришедшая на смену былой любви к Наталии Алексеевне, в его глазах лишнее доказательство нечистоты и низменности своих побуждений. « Но внезапная любовь, или быстрый переход в любовь к Мери не доказывает ли, что во мне была тогда потребность иной любви? И в таком случае - что ж я такое делал? Придал, даже в своих глазах, лоск любви и чистоты простой жажде перемены?» За разрешением этих мучительных вопросов он обращается все к тому же Герцену, как прежде, как в юности, его исключительно любимому другу. Любовь и привязанность к нему не потерпела ущерба, несмотря ни на что. «Что любовь моя к тебе так же действительна теперь, как на Воробьевых Горах», - признается Герцену Огарев, - «в этом я не сомневаюсь». Мало того, он безгранично любил дочь Герцена и Тучковой - Лизу и в ряде своих писем жалуется на ту тоску и те страдания, какие он испытывает в отсутствие своей любимицы. «Я боюсь, - пишет он однажды Герцену, - что моя любовь к Лизе примет фантастически-романтические размеры. Страдание по ней подстрекается препятствиями. Она становится для меня idea fixe, и мне надо работать над собой, чтобы оторваться от тоски по ней и быть способным на дело». Между тем, чем дальше, тем все глубже становилась пропасть, разделявшая Герцена и Наталию Алексеевну. Он явно к ней охладевает, надолго уезжает из Лондона, и Тучкова остается одна со своим горем и своей любовью. Раскаяние, самообвинение и стремление уйти в себя, чтобы в одиноком сосредоточении осмыслить и изжить свою скорбь, наполняют теперь ее жизнь. Для нее теперь ясно, как нельзя больше, что личная жизнь кончена, что в грядущем нет и не будет не только радостей и счастья, но и простого душевного покоя. Мечты осмеяны и поруганы, надежды обманули, вера утрачена безвозвратно. Все упования на близость конца и вся отрада в ожидании смерти-избавительницы, но смерть не идет и не скоро придет, а жизнь готовит ей новый удар, жестокий и суровый - утрату двух детей-близнецов, утрату пронзившую мечем сердце матери, увидевшей в этой смерти возмездие за многие свои вины. Она жаждет кары, и в письме к Герцену с отчаянием говорит, какой бы кары она хотела: «Мне хотелось бы идти босиком, с веревкой на шее, мне хотелось бы, чтобы толпа кричала мне: убийца, убийца - хотелось бы так дойти до эшафота, взойти на него спокойной поступью, крепко пожать руку палача-избавителя, положить голову -тогда я буду счастлива и покойна»... Младшие дети погибли, осталась одна Лиза, для которой теперь вся жизнь и о которой все помыслы Наталии Алексеевны. Возврат к Герцену психологически уже совершенно не мыслим. Наталия Алексеевна просит теперь его о возврате ее писем и фотографии. Из под ее пера теперь выливается по его адресу горький и тяжелый упрек: «Чтобы унизить меня, твоя злоба унизила мое прошедшее, всю мою жизнь - в дребезги безумной рукой разбил ты то чувство, которое еще сильнее возродилось в страшный час для обоих. Над твоими словами я стояла ошеломленная - последний мост рухнулся - Герцен, дай свободно говорить, мы ничего не можем возвратить, но ты можешь понять, как ужасно мне в жизни, - и пожалеть меня, т. е. дать зажить временем, Лизой тем ранам, которые ты нанес и которых ты уже не можешь залечить». Насколько повинен был Герцен во всем, в чем упрекала его Наталия Алексеевна, мы не знаем не только потому, что еще осталась не выслушен-ной altera pars, но и потому, что судом человеческим не рассудишь и мерой человеческой не измеришь жизнь сердца и его пути. Бесконечно сложна эта жизнь, и взвешена и понята она может быть лишь теми, кто непосредственно эту жизнь творил, да и то не всегда. Чужой суд в бессилии и смущении умолкает, когда приходит время произнести решительный приговор и указать где правые и где виновные. В самом деле, разве знаем мы доподлинно и разве узнаем когда-либо безошибочно всю суть и весь смысл сердечной драмы Пушкина, Лермонтова, Тургенева? Разве в силах биограф проникнуть в святая святых тончайших душевных коллизий и сказать, что он в них разобрался настолько, чтобы оправдать одних и обвинить других? И не надлежит ли ему в таких случаях твердо помнить то изречение, какое Толстой избрал эпиграфом к «Анне Карениной»: «Мне отмщение, и Аз воздам?» Лит.: Проф. Н. Гудзий. Южные ведомости. - 1919. -2(15) февраля. - № 2

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*
*