Есенин в самом деле обижен тем, что его «вывели» из числа «профессиональных певцов революции», тем, что не признали в его «орнаментичной эпопее» настоящую революционную вещь. Но дело, конечно, не только в этой маленькой, профессиональной обиде... П. Юшин, пытаясь доказать, что широко известное заявление Есенина: «В годы революции был всецело на стороне Октября» — «не соответствует действительности», прямо объясняет есенинский политический кризис конца 1918 — начала 1919 года тем, что как раз в эти месяцы происходит «классовая дифференциация» русской деревни, и Есенин, не отражавший и прежде «общекрестьянских позиций» в «борьбе за землю против помещиков», не смог подняться до понимания «задач... деревенской бедноты»2. Вряд ли это справедливо. В том, что Есенин был на стороне бедноты в ее борьбе за землю, убеждает нас «Анна Снегина», написанная в 1925 году, но сознательно отнесенная к тем годам революции, когда в русской деревне и происходила резкая дифференциация крестьянства. Причина кризиса, на мой взгляд, была глубже. Сначала Есенин, со всем присущим ему простодушием, полагал, что борьба за духовное преображение России обойдется «без креста и мук»; затем, с не меньшим простодушием, поверил, что за неизбежной «крестной мукой» брезжит близкий «Дайр» — сказочно прекрасная Инония — золотая от упования страна «мужицкого» социализма, потому и готовил себя в златоусты этой новой мужицкой цивилизации. Столь явно выраженный «крестьянский уклон» объясняет и тот первоначальный выбор, который сделал Есенин: «В революцию работал с эсерами, не как партийный, а как поэт». Эта оговорка характерна: Есенин считал, по всей вероятности, эсеровскую программу достаточно солидным «банком», который мог обеспечить его певучие «векселя». Глубоких, внутренних связей здесь не было, поэтому, как только он понял, что революцию «сделали» совсем не «ивановы-разумники», а те самые «слишком разумные политики «Справедливости», о торжестве которых с «благородным негодованием» писали «Скифы»*, решил как можно скорее и внимательнее присмотреться и к ним: судьба революции, развязавшей в нем «разбойную удаль», была дороже личных симпатий и антипатий, а необходимость во что бы то ни стало понять, «куда несет нас рок событий», сильнее, чем привычное уважение к «духу разумниковской школы». * «Скифами при дворе Византийца чувствовали себя мы... Мы чувствовали себя одинокими... Февральские дни до дна растворили это чувство. На наших глазах порывом вольным, чудесным в своей простоте порывом, поднялась, встала, от края и до края, молчавшая, гнилым туманом застланная Земля. То, о чем еще недавно мы могли лишь в мечтах молчаливых, затаенных мечтах думать — стало к осуществлению как властная, всеобщая задача дня. К самым заветным целям мы сразу неукротимым движением придвинулись на полет стрелы, на прямой удар. Наше время настало... Но прошли дни — и немного дней — и... рассеялось марево этой всеобщности порыва... Снова на трибунах и на газетных столбцах уверенно заговорили... разумные, слишком разумные политики «Справедливости»... Как раньше, и больше, чем раньше, они не хотят нашей Правды... Мы снова чувствуем себя скифами, затерянными в чужой нам толпе, отслоненными от родного простора» («Скифы». М., 1917. № 1. С. VIII— IX). Лит.: Поэтический мир Есенина / Алла Марченко

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*
*