Нужно сделать скидку и на неопытность поэта, впервые попавшего в «высшее литературное общество», и на то, что читать после Клюева с его почти гипнотическим обаянием было трудно, тем более что Есенину, в дуэте с «нежным апостолом», приходилось исполнять несоответствующую его темпераменту партию «жавороночка». Но проигрывал Есенин, как мне кажется, еще и потому, что относился в те времена к исполнительству как к саморекламе; отсюда и «форма» одежды: лаковые сапож-ни, лазоревая косоворотка, завитые, под вербного отрока, кудри. Начиная же с «Сорокоуста» Есенин, исполняя, истолковывает свои стихи, объясняет их, раскрывая слушателю не только их внутреннюю музыку, но и внутренний смысл. В «Кобыльих кораблях», этой поэме перелома, начинает звучать и тема душевной осени, неудавшейся жизни, ранней седины: Скоро белое дерево сронит Головы моей желтый лист. Здесь же, и тоже впервые, у того же образа (осени) появляется и еще одно значение: «злой октябрь», «октябрьский ветр». Словом, «очарование» вихрем, «бреющим бороду старому миру», снова сменилось «разочарованием», как бывало уже не единожды, но на этот раз период разочарования явно затянулся... Но что же произошло? Может, все дело в том только, что Есенин не смог записать «музыку революции» на ее собственном языке? И его эпатирующее — «Самые лучшие поклонники нашей поэзии проститутки и бандиты» — только бессильный вызов, только жест отчаяния, только хорошая мина при плохой игре, только попытка оправдать творческий просчет в прицеле, сделав вид, что он и не целился в «яблоко»? Лит.: Поэтический мир Есенина / Алла Марченко

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*
*