Да и Кусиков, с его едва преодоленной бальмонтовщиной, с его «восточной экзотикой», с его замкнутостью на своей собственной теме (две веры, две культуры, две крови), был чужим на шершеневическом литературном «Арбате»... Не обошлось и без теоретической оппозиции. Так, Ив. Грузинов в своей книжке «Имажинизма основное» писал: «Стихи Пушкина, стихи символистов или футуристов построены как ряд силлогизмов, как рассуждение или повествование с определенной фабулой. Основа, представляющая из себя логическую цепь или развитие определенной фабулы, совершенно иная, чем в имажинистской поэзии», где «ряд впечатлений внешнего мира и ряд внутренних переживаний формируются без всякой логической связи... Эти разрозненные лепестки и клочья листьев объединяет определенное лиоическое волнение поэта». Этого — не логического — имажинизма ни Шершеневич, ни Мариенгоф, естественно, не приняли. В. Шершеневич вывел книгу Ив. Грузинова за пределы имажинизма, объявив ее ересью: «Есть такой юноша Иван Грузи-нов, которому очень хочется стать имажинистом. В недавно выпущенной книге «Имажинизма основное»... вульгаризованно переповторено обывательски все то, что хорошо звучало в моем «Дважды два пять» и Толиной «Буян-Острове». Более того, имажинисты были совсем готовы к тому, чтобы упразднить даже термин «имажинизм». Так, во втором номере «Гостиницы» за 1923 год выступил некий Югурта («Поэзия и литература»), который стал защищать Мариенгофа от обвинений в «имажинизме»; статья была ответом Шершеневичу, который провозгласил Мариенгофа имажинистом «par excellence»: Лит.: Поэтический мир Есенина / Алла Марченко

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*
*